Святки. Сказка киевской зимы. Часть 2

Только что вокруг были грязь, заборы да мусор. И вот вдруг – пейзажи из серебра. Сугробы, сверкающие красными, зелеными и синими звездочками снежинок. Знакомые улицы и дома предстают в своих бесцветных подобиях, перенесенных на Землю то ли с Луны, то ли из глуби забытых сновидений.
Эта зимняя метаморфоза привычного облика мира воспринималась верующими людьми в старину как исполнение одного из самых заветных желаний.
«Всю жизнь, — писал философ-эмигрант И. Ильин (1883-1954), обращаясь к своему читателю, — ты стремился к преображению, ибо существующее представлялось тебе в серых тонах. Ты сомневался и отчаивался; и вот смотри – всё достигнуто, все исполнено. То, что еще вчера тускло лежало здесь, погруженное в безнадежную тьму, — сверкает, блестит и ликует, преображенное милостью, погруженное в радость. Каждая травинка украшена для себя, каждая веточка – любима и ухожена в отдельности».
Выпускник Киевской академии, а потом и ректор ее, архиепископ херсонский Иннокентий Борисов (1800-1857) считал, что краса снежного покрова склоняет каждого из нас к размышлениям о зримом присутствии Бога в природе. Снежная пелена, лежащая на земле зимою, – одно из лучших и вдохновеннейших его творений:
«Суровая и тяжкая одежда, которую зима с появлением своим набрасывает на поверхность зем¬ли для защищения вверенного недрам ее от излишнего хлада и смерти […] хотя по-видимому составляется как нельзя случайнее, упадает из облаков в разные времена и по частям, но в целом составе своем устрояется всякий раз Десницею многохудожественною, по предопределенному образцу, в надлежащей соразмерности и со всеми возможными украшениями.
Хотите ли видеть изящество этой одежды во всей лепоте ее? Ступайте в любую рощу во время инея. В это время зима видимо спорит в изобретательности и изяществе с весною. Победа трудна, ибо у весны много красок, а у зимы один цвет — белый. Но здесь из одного цвета выделывается едва ли не более, нежели там из многих! Эти роскошные завесы, покрывающие от корней до верха и большие и малые деревья! Это множество жемчуга и бриллиантов, сверкающих при свете солнца и луны! Этот недвижный величественный вид растений, как будто выточенных из слоновой кости! Это многознаменательное безмолвие и тишина! Этот полумрак днем и полусвет ночью! Очевидно, что без этих зимних картин амфитеатр природы потерял бы одно из лучших своих украшений. И сколько их в каждой роще и дубраве, в каждом саду и аллее! Как бы дорожил человек подобным явлением, если бы умел произвести его! Но для Художника небесного оно ничего не значит. Повеял южный ветер — и роскошь исчезла, и все обнажилось! Через день налетит опять ветер северный — и опять то же великолепие и роскошь!»

Зимнии? сад в доме. Рис. 1893 г.

Зимнии? сад в доме. Рис. 1893 г.

Однако вернемся к прозе реальной жизни.
Метели и морозы обостряют чувство привязанности к дому. Образ жизни людей заметно меняется. В старые времена с приходом холодов в окна вставляли двойные рамы (весной их убирали), между ними насыпали толстый слой белого киевского песка и ставили стаканчики с кислотой. (Она впитывала влагу и мешала морозу затуманивать окна своими снежными узорами).
Оконные проемы закрывали тяжелыми занавесами (штор в начале XIX века вообще не существовало) и этим преграждали холодному воздуху путь внутрь комнат.
В богатых домах переставали топить камины и переходили на более практичные печи.
Зимой любили спать на лавках или кожаных диванах, не раздеваясь, в сапогах, прикрывшись шубой.
Старинные киевские жилища поражали обилием тропических растений. Перед приходом холодов в цветочных лавках и садоводствах торговля шла полным ходом. Каждый спешил приобрести какую-нибудь диковинку из южных стран. У лестниц в парадных ставили веерные пальмы. Перила затягивали плющом. В квартирах красовались «тропические ели» – араукарии, тюльпанные деревья, широколистые фикусы, бананы, кофейные и лимонные деревца.
Зимние жилища горожан сильно отличались от летних. В их интерьерах акцентировались предметы из далеких колониальных стран, которые вызывали особые «экзотические настроения», напоминали о тропиках и далеких морских горизонтах.
Писатель-романтик Паустовский признавался, что его страсть к странствиям зародилась среди комнатных растений его бабушки: «На галерее в бабушкином доме в Черкассах стояли в зеленых кадках олеандры. Они цвели розовыми цветами. Мне очень нравились сероватые листья олеандров и бледные их цветы. С ними соединялось почему-то представление о море – далеком, теплом, омывающем цветущие олеандрами страны […].
В детстве я представлял себе далекую страну, куда непременно поеду, как холмистую равнину, заросшую до горизонта травой и цветами. В них тонули деревни и города. Когда скорые поезда пересекали эту равнину, на стенках вагонов толстым слоем налипала пыльца.

В укромном уголке. Рис. 1890 г.

В укромном уголке. Рис. 1890 г.

Я рассказывал об этом братьям, сестре и маме, но никто меня не хотел понять. В ответ я впервые услышал от старшего брата презрительную кличку «фантазер».
В старину таких фантазеров было предостаточно. У каждого горожанина при виде экзотических растений в зимнем убранстве комнат возникало то самое «экзотическое настроение», которое описал Паустовский.
Этот тайный союз комнатных зимних растений с мыслями о каких-то далеких сказочных странах существовал еще во времена моего детства, т.е. в 1940-х – середине 1950-х годов. Он исчез лишь в последнее время, когда самые «невероятные» растения наводнили универсамы и даже мелкие «стекляшки» на людных улицах. А в домах горожан, наоборот, — «тропические заросли» вовсе исчезли. В наше время экзоты ставят в одиночку, «на виду», как дорогие приобретения, предметы роскоши. Никаких особых чувств они не вызывают.
Не то было в старину! В домашних импровизированных джунглях шумели самовары и свистели пестрые птички. Они помогали забыть о снегах и морозах, уединиться в «райском саду» с его вечным летом, цветами и пением птиц.
Роскошные зимние сады были не только во дворцах и богатых особняках, но и в квартирах горожан со средним достатком. В каждом доме росли свои растения, — и дорогие, и подешевле, но, пожалуй, каждому киевлянину была свойственна особая зимняя любовь к живой природе, желание любоваться её прелестями в самые холодные дни.
«Мама в квартире, — вспоминала Н.К. Василенко о жилище своих родителей на Паньковской улице, — развела целый ботанический сад. Откуда бы она ни приезжала [мать любила путешествовать. -А.М.], обязательно привозила отростки растений. У нас росли кипарис, рододендрон, пальмы, разнообразные папоротники. В кадках сидели два американских клена [так называли гибискус, теперешнюю «китайскую розу». — А.М.], которые достигали потолка и цвели на Рождество красными колокольчиками. В них жили попугайчики. Был и свой аквариум с рыбками, на стене висели коллекции бабочек, которые мама собирала во время путешествий и экспедиций».

П. Левченко. София Киевская

П. Левченко. София Киевская

Такой же пышный зимний сад был и в квартире другого киевского педагога Черкунова, жившего на Печерске, в низеньком флигеле во дворе. Он описан в мемуарах К. Паустовского, называвшего почему-то своего старого учителя не Черкуновым, а Черпуновым. Очевидно, ему просто изменила память.
«Черпунов взял меня за локоть и повел в столовую. Мы вошли в комнату, похожую на сад, Нужно было осторожно отодвигать листья филодендрона и свисающие с потолка ветки с красными пахучими шишками, чтобы добраться до своего места за столом. Веерная пальма нависала над белой скатертью. На подоконниках теснились вазоны с розовыми, желтыми и белыми цветами».
Может быть, писатель несколько преувеличил перегруженность столовой учителя тропическими растениями, но это описание вряд ли удивило бы его современников. В иных киевских домах имитировались настоящие «непроходимые» чащи роскошных экзотов. Киевские «зимние садовники» подчас не уступали в искусстве своим петербургским коллегам, служившим в царских дворцах.
Зима пробуждает в человеке жажду чуда и сказки. На снежную пору года приходится основная часть вечеров с гаданиями и магическими ритуалами. На Святках любили послушать о чудесах, необычайных происшествиях и всяких ужасах.
Говорили, будто в полночь под Новый год киевские колдуны собирали на снегу какую-то волшебную траву «нечуй-витер» на левом берегу Днепра. Видеть ее в темноте невозможно. Поэтому они брали с собой слепых, которым эта трава «глаза колет».
Рассказывали и о встречах с нечистой силой. Это была любимая тема сочинителей киевских святочных историй. И им охотно верили, поскольку каждому подолянину было «известно», что в последней декаде декабря Бог «на радостях, что у него родился сын», позволял бесам и грешным душам выходить из ада на землю. Было «известно» также, что в эту пору на пустынных околицах города и на самых людных его улицах можно было встретить ненароком то жуткого упыря, то какого-нибудь «знакомого покойника», и даже черта в фуражке с кокардой.

Пункт обогрева. Рис. второи? пол. XIX в.

Пункт обогрева. Рис. второи? пол. XIX в.

Учитель Первой гимназии Николай Богатинов рассказывал, например, такую жуткую историю, случившуюся с родственником его отца, священником о. Феодором в его приходе на Борщаговке:
«Раз в глухую ночь слышится ему, что стучит сторож в двери и говорит: «Пора к утрени». Он встрепенулся, показалось ему, что он запоздал, а был он всегда исправным; [и потому] он заспешил так, что даже позабыл перекреститься. Схватил ключи, выходит, смотрит – сторож стоит с фонарем; пошел – сторож идет впереди, светит путь к церкви. Идут, только вдруг батюшке подумалось, что они что-то далеко идут, что церковь должна бы быть ближе. И он перекрестился… И вдруг исчез сторож с фонарем, и батюшка очутился в глубокой тьме, у какого-то болота… Еле живым добрался он домой, разбудил людей; те говорят: «Да еще и не пели первые петухи, и до утрени еще часа три осталось»… Возблагодарил Бога смиренный священник за свое спасение и еще усерднее стал служить Богу».
Среди персонажей страшных историй фигурировали нередко известные в городе личности. Например, знаменитая подольская кондитерша XVIII века Белоусова. На старости лет она страдала серьезным расстройством памяти, и местные сказители умело обыграли это обстоятельство. «И с Белоусовой, — говорили они, понизив голос до шепота, — вот что было. Она была поражена каким-то горем страшным, которое отбило у неё ум… Ходила, но не знала, куда идет… Ходила точно слепец. Идет она так, идет, и ей кажется, что идет по лугу, по свежей зелени, а забрела прямо в трясину. Бог не оставил её за её добродетельную жизнь. Кто-то заметил её, поспешил за нею, а она уже начала тонуть, и вытащил её из болота… Господь хранит верных ему людей, посылает своего ангела блюсти их и спасать от беды».

Ю. Шеи?нис. Владимирская горка. Илл. из антологии Р. Заславского «100 русских поэтов о Киеве». – К., 2001 г.

Ю. Шеи?нис. Владимирская горка. Илл. из антологии
Р. Заславского «100 русских поэтов о Киеве». – К., 2001 г.

На Подоле водились большие мастера по части святочных рассказов. Они умели не только нагнать страху, но и порадовать людей чудесными легендами и бывальщинами. Например, рассказами о мечтах, которые непременно сбываются в ночь под Рождество. Еще в ХІХ веке на Подоле можно было услышать предания о вышгородской волшебнице «фее Добраде», которая охотно облегчала участь обездоленных людей.
Мать упомянутого уже киевского педагога Н. Богатинова была типичной подольской сказительницей 1830-х гг. В ее святочном репертуаре было немало местных сказов, побасенок и преданий. Особенно любила она рассказывать детям страшные истории с назидательным концом, чтобы слегка припугнуть их и наставить на путь праведный.
«В старое, до [царя] Николая, время, — говорила она однажды, обращаясь к своим чадам, — в Киеве были особые обычаи, по Магдебургскому праву. У города была своя артиллерия, свои пушки. Пушки эти вывозились и на церковные церемонии, например, при крестном ходе на Иордань. Вот что было. Одна мать спешила куда-то одеваться – не туда ли идти, на Иордань, а сын её все к ней приставал с какими-то своими докуками. Отгонит его, он опять. Вышла она из терпения и молвила: «Да будь ты проклят!» Сын, наконец, отстал. Пошла она на крестный ход, а когда после водоосвящения стали палить из пушек, сын нечаянно подвернулся под выстрел и был убит. Горько плакала [сетовала] несчастная мать на свое неосторожное слово. Так-то: берегитесь, дети, бойтесь огорчить отца-мать. Проклятие матери и отца не мимо идет».

Подобных преданий в Киеве, и особенно на Подоле, было много. Теперь почти все они забыты.
Сама киевская зима, вернее, связанный с нею особый стиль жизни и неповторимо киевское ощущение домашнего уюта, с каждым годом все более отдаляется от нас. Зимний досуг киевляне проводят теперь перед телевизором. Другие копаются в интернетовском мусоре. Что ж, когда-нибудь им это надоест.

 > Эта статья опубликована в электронной книге (для iPad) Анатолия Макарова «Новый Год и Рождество»

 

© Анатолий Макаров, 2013
© Издательство «Скай Хорс», 2013
http://www.skyhorse.ua



0

Your Cart

%d такие блоггеры, как: